На сельской орбите

Слезы жизни

Все здравствуйте. Зима, прохладно. На улицу лишний раз. На беллетристику потянуло. Тем более повод есть. В общем, по свежим следам, на реальных событиях.

Темнеет нынче рано, только обогреется на улице, на свежий воздух выйти захочется, снежком поскрипеть, солнышко уже за гору. Сразу морозец щипать начинает, в тепло гонит.
Светает тоже поздно. Пока «черти с углов спрыгнут», все бока отлежишь. Короткие декабрьские деньки. Порой кажется, зимой время в разы быстрее. И не живешь вовсе, а ждешь чего-то.
Дед Гриша насыпал в таз снега, вместо воды, занес в сарай курам. Пересчитал птицу. Все на насесте на своих местах. Закрыл дверь на щеколду. Еще раз обошел задний двор. Потрепал Дружку лапу, наказал ему лучше сторожить. Потом через сад к передней калитке. Поглядел на улицу влево-вправо. Ни души. Вымирает село.
Григорий Иванович – дитя послевоенных лет, родился в 1947-м. После Победы демобилизованные возвращались домой, скоро женились. Не по указке сверху начинали поднимать-восстанавливать численность населения. В то время почти во всех семьях ребятишек помногу было.
Григорий до сих пор помнит рассказы своего отца, воевавшего под Ленинградом, про блокаду, про Пулковские высоты.
Григорий Иванович роста небольшого, до 170 сантиметров не дотягивает. Телосложение тоже не богатырское. И не колобок, жира нету. В общем, глянул и забыл. Только есть в нем что-то такое… Задор не задор, упертость не упертость. В общем, что-то свое.
Зашел домой, разделся, сел к печке покурить. Надежда, жена, готовила ужин. На газовой плите закипала вода на пельмени. Хорошее блюдо.
– Что, дед, налить тебе рюмочку?- неожиданно спросила Надежда.
– С чего это ты вдруг раздобрилась?- удивился Григорий.
– А ты не помнишь?
– Что я должен помнить?
Надежда Григорьевна выжидающе смотрела на мужа. Она на голову выше Григория, сельский труд ее тоже закалил, но и здоровья много поубавил. Она могла бы его одной левой, как грозилась всю жизнь, но до такого ни разу не доходило. По имени звала редко. В основном «Мужик». (Думаю, так много лучше, чем Зайчик или Тазик). Но это раньше, теперь для всех он просто Дед.
Переглядывания длились минут пять.
– И?- требует ответа супруга.
– Пенсию, что ль, раньше времени принесли?- попытался угадать Григорий.
– У тебя что, никаких праздников больше не осталось?
– До Нового года без недели месяц еще. Рановато.
Бросил взгляд на стену, где церковный календарь. Зрение у него еще хорошее. Как школьник, с выражением прочитал:
– Введение во Храм Пресвятой Богородицы,- и вопросительный взгляд на жену.
Та грустно усмехнулась:
– Ладно, хватит «Что? Где? Когда?». Пятьдесят лет назад у нас с тобой в этот день свадьба была.
– Да что вы говорите?- дед вроде как растерялся, на секунду замер.- А ведь и правда. Что ж, тогда налей,- разрешил он.
Вода в кастрюле тем временем закипела. Надежда запустила пельмени, помешала шумовкой, чтоб не слиплись, и вышла в сени. Через полминуты заносит запотевшую бутылку водки. Григорий вдруг поймал себя на мысли, что за все эти годы так и не рассекретил ни один из ее тайников. «И как она так умеет?»- подумал он.
Пельмени варились. Григорий достал из холодильника ядерную горчицу, отвинтил крышку, понюхал, довольно крякнул. Не выдохлась. Горчицу он всегда сам делает. Даже черный перец пробовал вырастить, Не всходит почему-то. С корзины на полу достал головку чеснока, быстро очистил полдесятка зубчиков, надавил в пиалушку. Туда же сыпнул молотого черного перца. Стараясь не мешать хозяйке, зачерпнул половником бульон из пельменей и залил «горючку». Сел за стол. Он готов.
Надежда тем временем уже разложила готовые пельмени по тарелкам. Из шкафа достала две рюмки, подставила к мужу. Григорий ловко открыл бутылку, разлил водку, протягивает рюмку жене:
– Держи.
– Никак, ухаживаешь, жених?
Пельмешки за это время подостыли, покрылись капельками. Самый-самый.
– Ну, за тебя, Надь,-полуспросил-полупожелал Григорий и опрокинул рюмку.
– За нас, дед,- поправила жена. Пригубила рюмку, отставила.
Стали есть. Григорий, прежде чем отправить очередной пельмень в рот, кунает его в чеснок с перцем, потом краешком заденет горчицу, потом ест. Покраснел быстро. Потянулся за бутылкой. Налил. Потянулся рюмкой чокнуться. Надежда подняла свою, дед быстро стукнул своей о ееи со словами:
-Ну, не пьянства ради…- двумя глотками выпил. Шумно выдохнул:
– Хороша, зараза.
Снова взялся за пельмени
– Дед,- нарушила молчание хозяйка,- вот смотрю я на тебя и думаю. Неужели тебе не стыдно?
Григорий перестал жевать. Стал вспоминать, какой криминал (конечно, с точки зрения жены) он опять совершил. На ум ничего предосудительного не приходило. Значит, пред законом (в лице жены) он чист.
– Ты о чем?- смело посмотрел на нее.
– А помнишь, в молодости, я тебя у калитки с работы жду, а ты соседними дворами и в гараж. Момент заведешь свою колымагу и на рыбалку дотемна.
– Ну, семью же надо было кормить. Кто добытчик в доме?
Таких разговоров Григорий не боялся. Привык к ним. Да и срок давности, как говорится.
– А на гулянках чего всегда выкобеливался, гармонист? Мы петь хотим, а он своего «черного вороны» как затянет.
– Так я ж его после всех ваших песен его играл. На посошок. И зятю.
– На черта зятю он сдался, ворон твой? И чего ты с зятем своим до утра сидите? Все, что есть, выпить стараетесь?
– Уважаю,- был ответ.
– А чего тогда кулаком ему каждый раз грозишь?
– Предупреждаю.
-Эх, дед ты, дед. Ну, наливай еще.
– Все, спасибо, бабушк. Наелся, напился. Дедушка норму знает.
– Когда ты ее узнал-то?
Григорий проигнорировал. Пересел к печке. Закурил.
Надежда стала убирать со стола, мыть посуду. Мимоходом спросила:
– Гриш, а ты меня любишь? Любил когда-нибудь?
Дед от неожиданности подавился дымом, закашлялся. Немного погодя сказал:
– Зачем бы я тогда женился?
Вдруг быстро-быстро стали проноситься в голове картинки из жизни. Вот он в школу идет за двенадцать километров. В карманах рукам не дают замерзнуть камни, которые они с однокашниками в костре нагрели. Вот свадьба. Вот дочь родилась. Вот он на К-700 из Оренбурга кирпич везет. Вот они маленького сына ищут, с ног сбились. А тот спит себе смирно в колесе тракторном. Вот комбайн, уборка. Зимняя рыбалка. Они на лыжах, держатся за веревку, и их человек десять Т-16 тянет. Вот надоевшие хуже всякой редьки мастерские. И вдруг пенсия. Мать честная, он на пенсии десять лет уже.
Что-то глаза мокрые стали. Вытер рукавом рубашки. Посмотрел на жену. У нее глаза что-то блестят.
– Плачешь что ль?
– С чего вдруг?- быстро отвечает хозяйка.
– Я ж вижу. Молодость вспомнила?
– Так, взгрустнулось что-то. Сам-то что глаза трешь?
– Дым попал.
– Вот и мне тоже дым.
Слезы. Сколько их в нашей жизни? Кажется, они единственные наши спутники, с пеленок и до последнего вздоха. Каких только названий не напридумывали им поэты: и горя, и радости, и очищения, и успокоения, и печали, и счастья.
Какие слезы были у наших героев? Сожаления, что жизнь пролетела? Кто их знает. Но точно не горькие.
– Знаешь, Надь. Если бы было так можно, я бы еще раз жизнь с тобой прожил.
– Эх, Гриша, вечно ты впереди бежишь. Я только что то же самое хотела тебе сказать.
И, шмыгнув носами, не стесняясь мокрых и припухших глаз, они улыбнулись друг другу.